Он часто посещал в эту церквушку, притаившуюся в самом неказистом районе Нью-Йорка. Добирался сюда на метро и автобусах, потом — долго брел по грязным, извилистым улочкам, где рябило в глазах от пестрой нищеты. Здесь он смотрелся чересчур дорого и фешенебельно. Словно подлинное произведение искусства в заваленной хламом лавке старьевщика. Но ему было уже все равно. Потому его самого у себя не было. Он потерялся в лабиринте сознания, заблудился в собственных «я»… И, походя к зеркалу, видел там кого-то без лица… Как он мог видеть, если у него не было глаз? Он и сам не понимал… Не пытался понять. Он знал лишь одно, что за этой завесой безликости мятется, тщетно взывая к окружающим, некая личность… Вот только бы разгадать, какая?

А еще он знал, когда ночь на мягких лапах входит в его спальню, он становиться другим — вампиром, которого мучит вечный Голод… И ему снились сны, полные тьмы, криков, боли и ужаса… И вскоре он разучился спать. Он боялся, что однажды сон сбудется… Как-то раз, в полусонном состоянии, он даже составил список предполагаемых жертв. Когда прочел утром — ужаснулся. Оказывалось, он хотел убить свою мать, ее верного пса в роговых очках и копа-неудачника… И он стал избегать их… Хотя и знал, что в реальности никогда не убьет, ибо не может убивать безликий Никто.

Нет, пожалуй, будет неправдой сказать, что спать он перестал только из-за этого. Был и еще один сон. Сон, в котором он летел по небу, прижав к себе хрупкую златокудрую девушку. От нее дурманяще пахло цветами и юностью. Кем он доводился этой прелестнице? Ангелом-Хранителем. Он должен был спасти ее, ибо она — светоч этого мира. Без нее будут тьма и отчаяние. Но вот раздавался дьявольский хохот, на Солнце наползала черная тень, и он, штопором ввинчиваясь в потоки воздуха, падал вниз. Он ронял драгоценную ношу, и она, кувыркаясь, тоже свергалась на твердь. Он слышал ее последний вскрик … и мир погружался во тьму… И он просыпался. А после, встретив ее за столом на семейном обеде, — потому что в этой реальности она считалась его дочерью — старался не смотреть ей в глаза. Просто не мог видеть в них непроглядную тьму…

Я сломал тебя…

Мужчина медленно опустился на самую дальнюю скамью. Ему казалось, сядь он ближе, и старенький священник, читавший сейчас проповедь о грехе уныния, непременно поймет, кто он такой, и с позором выгонит его из храма… Этот дорого одетый, печально-красивый человек понимал, что никогда ни одному духовнику в мире не исповедается в своих грехах, потому что, существуют те проступки, которые нельзя отпустить. Ведь ангел, не сумевший сберечь доверенного ему человека, все равно, что дезертир на поле боя. За это — только расстрел. Слова пастора расстреливали в упор, в самое сердце: «Уныние — тягчайший грех, приводящий к отчаянию. Уныние рождается там, где угасает вера в Бога, надежда на Него и любовь к Нему и к людям. Потому уныние — грех маловерия, богоотступничества… Подобает оценивать грехи по тяжести их … »…

Мужчина низко наклонил голову и заткнул уши. Он не хотел этого слышать… Но не мог… Как не мог не слышать тиканье часов — то спешащих, то отстающих, словно время сбилось с курса, словно время сошло с ума…

Нельзя убежать от себя, нельзя обмануть себя… Особенно — ему. Ведь его буквально передергивает ото лжи. Нельзя даже выплакаться, потому что он просто не умеет плакать…

Он сжал ладонями виски и болезненно застонал, но стон его утонул в серебре церковного песнопения…

Это чудовище нарушило что-то в ней, и она перестала чувствовать физическую боль. Люди, которым она привыкла доверять, сломали ее — теперь очерствела душа. Настолько, что даже в церковь она входила, скрыв в сумочке пистолет…

Она убьет его, все равно где. И все равно, что будет с ней потом. Она запуталась в вариациях себя, она потеряла где-то свою способность любить…

Я всегда буду хотеть тебя убить…

Девушка сразу нашла его согбенную, изломанную отчаянием фигуру: он, сжавшись, сидел на скамейке у входа. Она подошла и тихонько опустилась рядом.

Он обернулся, и она поймала его затравленный взгляд. И впервые за долгие месяцы болезненно дрогнуло сердце. Она коснулась его руки, и он, перестав терзать свои волосы, схватил ее пальчики и с силой сжал… Она поморщилась от боли … и улыбнулась.

Они так и сидели, взявшись за руки и не почувствовав, что их лица — в слезах…

И казалось, их души, вот так же рука об руку, взмыли к горнему престолу. Они летели среди белоснежной кипени облаков, легкие и счастливые. И пели им ангелы. Пели серебряно, и эта чудесная мелодия отшелушивала коросту грехов с их душ… Они родились заново. Они вместе победили уныние. Бог просил их. И еще раз — окрылил…